Музей Землеведения МГУ
The Earth Science Museum at Moscow State University
(The Museum of Natural History)

Новости

16.05.18

Заседание Секции музеологии МОИП 22 мая

Очередное заседание Семинара состоится 22 мая 2018 г. в Музее землеведения МГУ в Ротонде… Подробнее >>
14.05.18

64 Межвузовский регулярный семинар «Методология образования для устойчивого развития»

Приглашаем в Музей Землеведения МГУ 17 мая (четверг) 2018 г. в 17:20 на 64 Межвузовский… Подробнее >>
22.04.18

«Ломоносовские чтения» 2018

24 апреля 2018 г. во вторник в 11.00 состоится заседание секции Музееведения Ежегодной… Подробнее >>

 

Белов Валентин Павлович


ПРОТИВОТАНКОВАЯ ОБОРОНА

Калининский фронт, декабрь 1942 г.  Вот уже два месяца как мы на передовой. Сперва был многодневный марш через леса и болота.  Где мы находимся, куда продвигаемся,  никто толком не знал.  Где-то  западнее  Москвы, и все. Двигались мучительно медленно. Местами -  ухабистыми лесными дорогами, а кое-где  - по полному бездорожью. Чтобы протащить машины с пушками через заболоченные участки, валили лес, один к одному прикладывали бревна и по таким  лежневкам медленно продвигались вперед. 11 октября выгрузились из эшелона на станции Шуваево, а на первую огневую позицию вышли только 28. И  каково же  было удивление, когда, развернув фронт батареи в направлении врага, обнаружилось, что стрелять нам придется строго на восток, в направлении, где Москва! Позже выяснилось, что находимся мы западнее города Белый, где укрепились немцы. 

Наши огневые позиции (ОП) в полутора км от передовой, где в окопах среди пехотинцев сидит наш комбат с разведчиками и связистами. У них своя жизнь, а наши будни – днем - бесконечные земляные работы - "совершенствование обороны". А вечерами в блиндажах под защитой трех добрых накатов из могучих бревен, горячее варево, запах опаленных портянок и протяжные песни на голоса. По ночам - дежурства у орудий. 
И вот, наконец, наступление. Сперва много стреляли и даже продвинулись на несколько километров. Но потом что-то случилось. 

Сегодня плохой день. Стоим у дороги, с трудом укрепили пушку в мерзлой земле и ждем. А мимо в сторону тыла небольшими беспорядочными группами отходит пехота. У некоторых свежие, набухшие кровью повязки, и у всех в глазах смятение. Наш комбат пробовал остановить нескольких, но те отвечают, что так приказано. А солдатам вполголоса рассказывают, что впереди никого нет, и что немцы вот-вот нагрянут.

Я наводчик 76 мм противотанкового орудия, со своего места - ни на шаг. После утреннего боя у нас осталось три орудия: одну пушку разбило прямым попаданием, даже колеса раскатились, а из расчета никого не осталось. Думаем, что стрелял танк из леса, но достоверно никто не видел. Хуже всего неопределенность: приказ занять противотанковую позицию у дороги был еще вчера, но с тех пор многое изменилось. Связи нет, и о нас, наверное, просто забыли. И вдобавок, лютый холод. Непрерывно дует ветер, а на нас полученные еще в Красноярске потертые шинели и кирзовые сапоги. Снегу мало, земля глубоко промерзла, и, когда кругом все уходят, совсем нет желания долбить мерзлоту, копать яму под землянку. Кухни нет уже вторые сутки. Солдаты поговаривают о том, что хорошо бы подогнать "виллисы", стоящие неподалеку в кустах, подцепить орудия и до выяснения обстановки переехать в другое, более надежное место. Но приказа нет. И, с другой стороны, может быть, мы действительно сила? Ведь утром немецкие танки не пошли дальше: наверно, испугались, когда мы вслепую, но весьма усердно стреляли по лесу, откуда слышался рев их моторов? Надо стоять!

6 декабря 1942 г.  Калининская обл., близь деревни Козьмино.

В ПЕХОТЕ

Зима 1942 г. Калининский фронт. Наше наступление выдохлось, но выдохся и противник.

Ноябрьское наступление закончилось без существенных территориальных приобретений. 15 декабря 1942 года отказали в наркомовской водке, и эту дату можно считать рубежом перехода от наступления к новой фазе боевых действий - "активной обороне". Снова оборудование позиций: строительство блиндажей, закапывание глубоко в землю всего, что есть в артиллерийском хозяйстве: пушек, снарядов, машин. Потом оборудование наблюдательных и командных пунктов, штабов и т.д.

24 декабря всех подняли в 4 часа ночи. Десять минут на сборы, и вот большая часть батарейной братвы - у штаба дивизиона. Приказ: оставить у пушек по два человека, остальных - на пополнение пехоты. В ней, матушке, после двух недель наступления не осталось главного - солдата. Некому держать оборону. Собрались у дивизиона, затем к штабу батальона. Здесь артиллеристы перемешиваются с минометчиками, связистами, поварами, писарями и другими специалистами второго эшелона. Всем выдают зимнее обмундирование, разбивают на группы и направляют к новому месту прохождения службы.

В полной темноте по малозаметным на снегу тропинкам подходим к переднему краю. Все ближе поднимаются звезды осветительных ракет и пунктирные струйки трассирующих очередей. Временами над головой свистит слепая пуля. На опушке леса короткая остановка: делимся на небольшие группы, и дальше нас ведет сержант мрачного вида - командир отделения, наш новый начальник. Кругом местность совершенно открытая. Двигаемся по неглубокой лощине. Местами перебегаем, пригнувшись к земле. Начинает светать.

Вот мы и на месте. Неглубокая яма, накрытая плащ-палаткой, единственное жилье и укрытие нашего отделения. До нас здесь размещалось двое, места хватало. Теперь прибыло еще шестеро, а в укрытие едва вмещаются четверо. Я оказался проворнее других и в числе первых протиснулся в землянку. При свете коптящей лучины разглядел заросшее щетиной лицо сержанта. Он составлял новый список личного состава и, видимо, благодаря тому, что я оказался от него ближе других, назначил меня своим заместителем. "Если меня убьют, командиром будешь ты, и сразу же назначишь своего заместителя". Это мудрое наставление запомнилось навсегда. Проблему размещения личного состава он решает быстро и просто: двое идут на смену часового в передовой траншее, остальные начинают сооружение новой землянки.

Выбираем место для землянки. Я уже поднабрался опыта и знаю, что слой промерзшей земли тоньше там, где высокая трава задержала больше снега, или он скопился в каком-нибудь понижении. В нашем распоряжении две саперные лопатки и несколько трехгранных штыков. Работа продвигается медленно, но холод и мечты об отдыхе в тепле воодушевляют нас. Пробили слой мерзлоты, но когда в талой земле работа стала продвигаться быстрее, на глубине около метра неожиданно появилась вода. Так вот почему в землянке сержанта можно было стоять только на четвереньках! А я то подумал, что эти лодыри, пехотинцы, В отличие от нас, тружеников-артиллеристов поленились поработать….

Для перекрытия нашего сооружения, кроме плащ-палаток, иного материала не нашлось. Вместо печки вырезали в стенке что-то вроде камина. Но самым неприятным оказалось отсутствие дров. Мелкий и редкий кустарник вокруг на доступном пространстве обломали наши предшественники. Они же подобрали весь деревянный хлам из разбитого военного оборудования. Солдаты пытались найти что-либо из горючего под снегом, но результаты были убогие. Позднее приходилось ходить ночью за 1,5-2 км в лес и носить хворост оттуда. А пока в ожидании ужина, который должны были привезти только после наступления полной темноты, утомленные бессонной ночью и тяжелой работой на морозе мы забились в свое холодное убежище и, прижавшись, друг к другу, задремали.

Короткий день быстро прошел. После ужина, получив цинковый ящик с патронами, где пригнувшись, а где ползком, пробираюсь по мелкому ходу в снегу на пост в передовой траншее. Свою часть ночи я должен стрелять из разных мест в сторону немцев, создавая видимость присутствия многочисленного охранения. Ожидавший меня промерзший часовой перед уходом дает мне несколько ценных советов: из окопа не высовываться, стрелять не глядя. Даже ночью это весьма опасно, а днем равносильно самоубийству - до немцев всего 200 метров. С любопытством новичка тщательно осматриваю свой оборонительный рубеж. На участке шириной около ста метров - несколько достаточно глубоких ячеек, соединенных мелкими переходами. В разных местах лежат винтовки и около них патроны, так что при переходе с места на место нет необходимости переносить свое оружие. Есть и гранаты, в том числе и пузатые противотанковые, которые я до сих пор никогда не держал в руках. Оглядевшись, начинаю стрелять в темноту. Через некоторое время замечаю, что в одном направлении после каждого выстрела вспыхивает ответный огонек" Сначала промелькнула мысль, что это отвечает немец, но вскоре понял, что там находится какая-то большая стальная масса, возможно подбитый танк, и искры выбивают мои пули. Стрелять стало интереснее, время до смены побежало быстрее.

Всего лишь шесть дней стояли мы на этом рубеже, но места более неприятного и гиблого мне больше никогда не встречалось. Сырая и холодная яма, покрытая плащ-палаткой, всегда была полна едкого дыма, дрова гореть не хотели. С "потолка" капало, обтаявшие глинистые стенки оплывали, вода на полу, сколько ни вычерпывай, не убывала. Но главное - непрерывные потери. Уже в первый день в нашем отделении ранило молодого парня, кажется, из минометчиков, который, несмотря на все предупреждения об опасности умудрился получить пулю в ногу. Через день расстался с Семеновым - единственным артиллеристом в нашем отделении. У нас на батарее он был ездовым, а здесь заявил, что может быть снайпером. Получил винтовку с оптическим прицелом и уполз на пост. Но уже через полтора часа ребята приволокли его обратно на плащ-палатке. Судя по тому, что вскоре из нашего отделения забрали одного из солдат для подкрепления соседнего, потери у других были не меньшими. Особенно быстро редело пополнение, поступившее из среднеазиатских республик. Морозы и скудное питание подавило у южан чувство страха и притупило инстинкт самосохранения. Не обращая внимания на окрики товарищей, медленно брели они там, где нужно было быстро перебежать или ползти, прижавшись к снегу. И результат не замедлил сказаться.
В ночь на 30 декабря нам на смену пришли новые подразделения, и мы с чувством большого облегчения направились в тыл. Но для многих радость оказалась преждевременной. Немцы, видимо, заметили перемены: оживление стрельбы, появление новых огневых точек, общее изменение стиля огня. Почувствовали, что что-то меняется. Реакция была быстрая. Начался слепой, но методичный минометный обстрел заранее пристреленных вероятных путей передвижения. Спасаясь от первых залпов, наша колонна в составе нескольких десятков человек скатилась в балку с довольно крутыми бортами. И именно здесь ее плотно накрыли следующие залпы. Под грохот разрывов и визг осколков прижимаюсь к содрогающейся земле, ощущаю удары горячего воздуха и дробь комьев мерзлой породы. Кончился шквал разрывов, и лишь мгновение длится пауза тишины. Ее сменяют крики о помощи, стоны и причитания, раздающиеся со всех сторон. Здесь же впечатляло множество криков и беспорядочные движения  массы пострадавших.

Рядом мой командир отделения. Он молчит и показывает на разбитую руку. Вскрываю свой медпакет и заматываю его руку прямо поверх гимнастерки. На мой взгляд, рана пустяковая, хочу отвести его в сан-роту, которая где-то здесь недалеко, но он почему-то не может идти, хотя показывает только на руку. Рядом Базилевич, грузный пожилой мужчина из нашего отделения, с которым я успел хорошо познакомиться. Он совсем невредим, но сильно потрясен и не может прийти в себя. Подталкивая, поднимаю его с земли, и мы вдвоем тащим нашего командира, взяв его под руки. Только теперь он непроизвольно хватается за нижнюю часть живота, где медленно расплывается красное пятно. Врачевать такую рану я не решаюсь, и, подбодряя словами, мы несем его дальше. Нам навстречу бегут санитарки с толстыми сумками, несут носилки.

30 декабря 1942 г.   Калининский фронт